|
|
||||||||||||||||
|
||||||||||||||||
|
||||||||||||||||
Исторический детектив.Исторический детектив. Убийство на Щучьем озере. (Окончание. Начало в номерах за 20, 27 сентября, 4, 11, 18 октября). Поначалу Борисов слушал Ильина со вниманием. Затем поскучнел, в голове от монотонного голоса мужика все как будто заволокло туманом, и навалилась на помощника исправника дрема не дрема, а так, муть какая-то. Ильин явно врал, выдумывал какие-то детали, мелочи, которые, по его разумению, должны были убедить полицейского начальника в его невиновности. Борисов все это видел, понимал, что Ильин делает отчаянные попытки выкрутиться, однако получалось это у Ильина плохо, и многое в его рассказе было явно шито белыми нитками. - Значит, говоришь, пришли в город за покупками, платье новое жене купить хотели? - перебил, наконец, Ильина Борисов. - Да. - А что ж не купили? - Жене не понравилось ничего... - Ясно-понятно. Значит, деньги остались, и решили вы зайти в трактир. Так? - Так. - Выпили, закусили. Жену развезло, и вы в лесочек к озеру. Отдохнуть, так сказать, малость. - Все так. - А потом жена идти домой не похотела? - Да, я ее тащу домой, а она ни в какую. К тетке, говорит, пойду ночевать. Ну на том и разошлись. - Разошлись, значит? - Да. Я пошел домой, а она - к тетке... - Нет у нее никакой тетки в Свияжске. И вообще никакой родни нет. - Ну, значит, она сказала только, что пошла к тетке. А сама пошла к кому другому. Может, хахаль у нее тут, - уже с неким вызовом добавил Ильин. - Хахаль? - Хахаль. Мне-то почем знать? - И ты вот так вот спокойно поздним вечером отпускаешь жену идти неизвестно к кому, а сам опять-таки преспокойненько отправляешься в свою деревню. И спохватываешься, что жены нет только на пятый день... - Так, я думал, загостила... - А сколь вы прожили с женой-то? - Одиннадцать годов, - после некоторого раздумья ответил Ильин. - И ты, значит, ни сном, ни духом не ведал, есть у твоей жены родня в Свияжске или нет? - Не ведал. - И что, за одиннадцать годов она ни разу о том не обмолвилась? - Нет. - Ага. Ну ладно. А топор, что ты в лавке купил, куда делся? Ильин сглотнул, затравленно посмотрел в пыльное оконце. - Потерял по пьянке. - Потерял? А его в озере нашли. В том же озере, куда ты убиенную тобой жену бросил. - Я не убивал. А топор потерял где-то. Да, может, топор, что вы в озере нашли, и не мой вовсе... - Я вот только не пойму, - раздумчиво сказал Борисов, не обращая внимания на последние слова Ильина, - зачем тебе это было нужно, жену убивать. Где мотивы?.. Ну ничего, - уперся взглядом помощник исправника в бледное лицо Ильина. - Разберемся... 11. Деревня Медведково - на правом бережку Сулицы-реки. Место - лучше не придумаешь. Дворы все в садах яблоневых да вишневых; по весне, когда цветет все, - красотища несказанная, ну чисто Эдем, сад райский. Вот куда б везти светлейшему князю Потемкину императрицу Екатерину Великую деревни крестьянские казать - ничего и выдумывать не надо. Дворы крепкие, чистые, в кажинном дворе - животина, благо травы окрест деревни велики да сочны. По-над горкой - речка быстра да неглубока с рыбой разной: зимой, когда до дна промерзнет да рыба по ямам глубоким схоронится, так из тех ям рыбу хоть ситом черпай али ведрами - до того много. И жил в той деревне, помимо прочих, Сенька Ильин. Жил, как положено, за отцом с матерью, а когда подошел срок, оженил его отец на дочери товарища своего, Ферапонта Васильева, коей уж под тридцать годов было. Девка была, как сказывали на деревне, перестоялая: ни сено, ни труха. Сие, собственно, и ладно бы, важно, чтобы честь девичья была соблюдена, однако Марьюшка и на лицо такая была краса, что в окно глянет - конь прянет, а на двор выйдет - три дня собаки лают. Оно конечно: с лица воду не пить, однако, ежели б не дом- пятистенок для молодых, да приданое богатое, да слово, даденное отцом Сеньки Ферапонту по пьянке, - не бывать таковой паре на деревне. Но - нужна была сия свадьба отцу Сеньки. Оскудел он за последние год-два, не ладилось в хозяйстве, да и жена стала часто болеть, а с полгода до свадьбы отрезали ей в больнице земской левую грудь напрочь, будто и не было. Ферапонт же, помимо приданого, в масштабах деревни просто сказочного, обещался и отцу Сенькиному кое-чего подкинуть, ибо было у последнего в одном кармане пусто, а в другом - ничего. Так вот оно и случилось. Конечно, ежели б Сенька заартачился да на дыбки встал - неизвестно, как бы все и обернулось, однако Сенька отцу перечить не стал и воспринял все, как и положено сыновьям послушным да родителев своих почитающим. Жили Сенька с женой своей в мире и согласии, и летели годочки, похожие друг на друга, словно братья-близнецы. Однажды выпало ему быть в ночном карауле, что завел еще в девятьсот пятом их волостной старшина. Надлежало время от времени ходить по деревне обходом и бить в деревянную колотушку: знайте-де, воры и иные лихие люди, что не все на деревне спят, так что лучше-де обойдите деревню сию стороной, от греха подале. И хотя вот уже года два, как перестали совершать свои набеги на деревни и села "летучие дружины экспроприаторов", забирая у зажиточных хлеб, скот и деньги, бдения ночные уже вошли в обиход и были не особенно в тягость. Вместе с Семеном выпало дежурить Василию Чумакову, но то ли приболел мужик, то ли иная какая причина была, а послал он вместо себя дочку свою, Лизавету, девку прыткую, живую и весьма прехорошенькую. Было Лизке двадцать три года, и лет с пять уже служила она на Свияжске в горничных, у барыньки одной. В городу же - не в деревне, порядки попроще, посему хаживали к Лизке мужички, даже был среди них один потомственный почетный гражданин. Ну и разбудили девку. Оно ведь оченно постараться надо, чтобы в бабе хотя бы годам к тридцати женщину разбудить, а тут - двадцать три. А с месяц назад мать ее померла, ну и взял ее обратно из города Чумаков, дабы дома хозяйничать. А когда девка-то разбужена - за версту почувствовать можно, а уже когда рядом... Тут и взгляд иной, и походка, и разговор, и веет от такой чем-то притягательным, с чем и сладу нет. Всю ночь пробыли вместе Семен с Лизкой, а уж когда светать стало и первые петухи начали горло драть - понял Сенька, что пропал. А после караула сего стали они видеться каждый день, целовались жарко украдкой, будто воровали чего, и было в этих поцелуях для Семена столько сласти, сколько не имел он за все десять с лишком лет с Марьей. Лизке ухаживания Семена нравились; мужик он был видный - лучше на деревне и не сыщешь, и однажды, в одну из майских ночей, когда рука его легла на ее колено и поползла вверх, она не остановила ее... - Что же мы делать-то будем? - спросила как-то на рассвете Семена Лизка. - Ведь узнают люди скоро про нас. Отец уже косится. Молчит, так ведь до поры. - Не знаю, - ответил Семен. - Одно знаю - не могу без тебя. - А не можешь, так женись... - Как это? - удивился Семен. - Ведь я уж женат! - Холостым стань. - Не дадут мне разводу. Да и отец убьет. Может, уехать куда? - То-то и оно, что куда? А хозяйство? Дом? Что, все бросить? Да и кому мы нужны с голой задницей. Опять по чужим углам? Нет, спасибочки. Нажилась я уже так-то, сыта по горло. - А что ж делать-то? - Думай, - посмотрела ему в глаза Лизка. - Коли ласки мои тебе по нраву - думай. Авось, чего и придумаешь. Она снова пристально глянула ему в глаза: - А покуда - встречаться боле не будем... Вот уж не думал Семен, что может быть так худо. Без Лизаветы все валилось из рук, даже дышать было трудно, будто вокруг был не воздух, а вата какая. Он позеленел, ходил по деревне как чумной, в надежде встретить Лизавету, но та сидела дома и глаз не казала за ворота. Наконец, выждав, когда Василий Чумаков куда-то вышел со двора, он постучал в калитку. Не открывали долго, потом послышался шум отодвигаемого засова, и калитка приоткрылась. - Чего тебе? - спросила Лизавета. - Выйди, - жадно глядя в ее глаза, попросил Семен. - Уходи, люди увидят. - Да пусть видят... - Это тебе - пусть, а мне не пусть, - отрезала Лизка. - Ну выйди хоть глянуть на тебя, - взмолился Семен. - Света белого без тебя не вижу. - Ты что хочешь, чтоб меня по всей деревне ославили? С мужиком, мол, женатым связалась. Уходи. - Так чего ж мне делать-то? - отчаянно вскричал Семен. -Убить мне ее, что ли? - А это уж твои дела, Семен Филиппович, - спокойно ответила Лизка. - Хоть и убей, коль владеть мной хочешь. А что делать? Любовь ведь не только охи да вздохи, но и мука страшенная. За ради нее, случалось, и убивали. А коли вся жизнь в едином человеке сошлась, тут уж не до Божиих заповедей. Ну и - дозрел Семен Ильин, дошел, так сказать. И родился в его горячечной голове план. Раненько утром, в один из июньских дней, отправился Семен в Свияжск, сказавши, что за покупками. Прошел прямиком на старый двор Гостин и купил в лавке топор. Спрятав его под полой старенького крестьянского пиджака в полоску, дошел до рощицы близ Щучьего озера, выбрал место погуще и спрятал топор под большим кустом. А затем вернулся на деревню, сказав жене, что назавтра в город они пойдут вместе, потому как ему одному выбрать платье для нее, не мерявши, весьма затруднительно. - Какое платье? - спросила в тот день Мария, глядя счастливыми глазами на мужа. В это лето он был с ней что-то совершенно холоден, а покупки она уж не помнила, когда он и делал для нее последний раз. - У тебя ж девятого именины были, - глядя в сторону, сказал Семен. - А я забыл, никакого подарка тебе не сделал. Вот спохватился, да боюсь, куплю что неладное... - Ну что ты, Сеня. Мне ничего не нужно. - Да как не нужно-то? Смотри: вот это платье на тебе уж на ладан дышит, да и остатние не лучше. Все, Мария, не перечь. Завтра с утречка - в город двинем. А в городе и вправду путного в лавках было мало - торговлишка-то скудная. Платьишки были так себе, любая баба, худо-бедно иголку с ниткой в руках держать умеющая, не хуже себе пошьет, а платья на купчих да на дворянок шитые хоть и хороши были, да кусались ценами шибко: близок локоток, да не укусишь. Ходили так-то Семен с Марьей по городу, ходили, в подвальчике каком-то выпили по стакану вина, а как вечереть стало, решили, что и закусить не худо будет. Зашли в трактир на Рождественской площади. Семен заказал селянку, водки полштофа да пива с селедкой. Сам водку и не пил почти, а Марье подливал да пивком запивать давал, вот и развезло вскоре ее так, что без помощи посторонней и шагу не ступить. Все шло покуда по плану. Выйдя из трактира, Семен предложил пойти в приозерную рощицу отдохнуть малость на воздухе, на что Мария только пьяно кивнула в знак полнейшего согласия. Было уже почти темно, когда дошли они до большого куста, в траве под коим был схоронен топор. Марья уснула сразу, а Семен долго еще лежал на спине, тупо уставившись на звезды, мерцающие через кроны деревьев. Кровь толчками, в такт ударам сердца, приливала к голове, и в ушах звенело от кваканья сотен и сотен лягушек, устроивших, как обычно, вечерний концерт на озере. Наконец, он приподнялся, нашарил в темноте топор и, закрыв глаза, ударил обухом по лицу жены. Метил он в висок, однако удар пришелся по касательной и распорол щеку Марьи под правым глазом. Она вскрикнула, хмель мигом сошел, а животный инстинкт самосохранения придал ей силы, и она стала отбиваться от навалившегося на нее Семена руками и ногами. Борьба шла довольно долго. Наконец, Ильин изловчился, перевернул Марью на живот и ударил острием топора по затылку. Дико закричав, Марья сбросила с себя убивца, попыталась подняться, упала и поползла на коленях в сторону. Ильин догнал ее и ударил ее еще раз. Марья захрипела, повалилась на бок и через мгновение затихла. Ничего не соображая, как будто делал это за него кто-то другой, а он только наблюдал со стороны, Ильин потащил труп бывшей жены к озеру, зашел в воду по колено и оттолкнул от себя тело. Затем он отбросил в сторону топор, чуть отошел и стал смывать с себя кровь. Он не помнил, как дошел до деревни, как вошел в свой двор, как прошел в избу и как повалился, будто подрубленный, в сенях, громыхнув ведрами и едва не разлив кадку с водой. 12. - Вот такие пироги, - сказал Борисов, передавая папку с делом Ильина судебному следователю. - Здесь все найдете, что нужно. А вот постановление на обыск у Ильина и его результаты, - Федор Иванович дописал лист, поставил подпись и приложил к ней печать с гербом Свияжска. Действия сии были необходимости неотложной, поскольку подозреваемых было двое, и от обыска зависело многое, ежели не все. Да и дело-то весьма тяжкое - убийство... - Помилуйте, Федор Иванович, - сказал судебный следователь, пряча листки в папку. - Вы все сделали правильно, да и статья двести пятьдесят восьмая устава Уголовного судопроизводства как раз и говорит о таких исключительных случаях... А потом, зная вашу дотошность... Пиджак Ильина, рубашка, брюки в крови - улика, да еще какая. Только и остается, что спасибо сказать... - А что, трудненько будет эту Чумакову как-то наказать? По сути, она делу всему заводчик. Исполнитель, конечно, Ильин, а идея-то ее... - Трудненько, Федор Иванович. Доказательств-то нет. А показания Ильина - это показания убийцы, который хочет хоть как-то выгородить себя и скостить срок. Присяжные так это и воспримут. Ее даже и свидетелем-то привлечь проблематично. - Жаль. - Конечно, жаль. В связи с этим будет у меня к вам, Федор Иванович, просьба продолжить следствие. - Так мы обязаны просто исполнять ваши поручения... - Поручение это будет особым, Федор Иванович. - Слушаю вас. - Письменно на управу вашу я адресовать его не буду. Скажу только устно, посему хотелось бы, чтоб вы восприняли его не как поручение, а как просьбу. - Ясно-понятно, - сказал Федор Иванович, догадываясь, куда клонит следователь. - Всю подноготную ее поднимем, от рождения и по день сегодняшний. Час за часом. - Но только негласно, Федор Иванович, - довольно улыбнулся следователь. - Формально мы ее ни в чем обвинить не можем, а подозрения наши подлежит проверить тайно и без огласки. Авось и накропаем чего. - Да я тоже думаю, что найдем. Не верится как-то, что человек двадцать три года был хорошим, а потом, в одночасье, сделался вдруг таким плохим, что другого человека на убийство стал подбивать. Это у Ильина - любовь, а у нее - голый расчет. - Ну вот и ладно, что мы так хорошо друг друга поняли, - пожал следователь руку Борисову. - Пойду бумаги ваши читать... Карась сидел смирно и ждал своего часа. Стражник хотел было открыть дверное оконце, но Борисов показал на дверь. Клацнул тяжелый затвор, и дверь отворилась. - Выходи, Конюхов, - сказал в проем Федор Иванович и отошел в сторону. Карась медленно, бочком, вышел и встал в коридоре, выжидающе глядя на Борисова. - Не крал ты кошелька, - сказал Федор Иванович... - Не крал, - подтвердил Карась. - И платок купил на базаре... - Купил, - кивнул согласно Карась. - Жаль, - вздохнул Борисов. - Чего жаль, что не крал? - усмехнулся Карась. - Жаль, что отпускать тебя надобно. Рыба ты немелкая, таковым положено в тюрьме сидеть. - Ну коль поймаешь, так посадишь... - Обязательно поймаю. - Не поймаешь. - Это почему же? - Я в эти края боле ни шагу. Я уезд твой за десять верст обходить буду. - А это почему? - Потому, что ты тут. А от тебя лучше подале держаться. Уж больно дотошный. - Ну, и на том спасибо. - Не стоит благодарностев. - Ладно. Некогда мне тут с тобой беседовать. Ступай, забери свои вещи и... - Понял, вашбродь, можешь не продолжать. - Ну, а коли понял, - Борисов не договорил, повернулся спиной к Карасю и пошел по коридору. У дверей кабинета его дожидался Фармаковский. - Человек твой передохнул с дороги? - спросил он сходу. - Так он от самого Услону до Введенской слободы на подводе ехал. Чай, не шибко устал. - Не покажешь мне его? Фармаковский замялся и виновато уперся взглядом в пол. - Ладно, ладно, Петр Дементьевич. Тогда сам. Надобно эту Лизавету Чумакову прощупать. Особенно те года, когда она горничной в городе служила. Все: год за годом, месяц за месяцем, день за днем. Будь добр, поручи ты ему это дельце. И чтоб как всегда - спокойно и ненавязчиво... За окном вдруг сверкнула молния, и следом, громыхнув прямо над головой, покатилось раскатисто, будто с горки на горку: хум- ум- ум. Налетевший порыв ветра резко отворил форточку, и она, ударившись о стену, жалостно тренькнула едва не вылетевшим стеклом. Борисов с Фармаковским повернули на звук головы, и в лица им ударила струя упругого воздуха с мелкими капельками дождя. За окном разом потемнело, где-то, уже вдалеке, громыхнуло еще и еще, и на оконное стекло упали крупные капли. В кабинете сразу стало свежо. Федор Иванович глубоко вздохнул, оторвал взгляд от окна и растерянно посмотрел на Фармаковского: - Так о чем бишь я? Леонид ДЕВЯТЫХ. |
||||||||||||||||
