|
|
||||||||||||||||
|
||||||||||||||||
|
||||||||||||||||
Убийство на Щучьем озере.Убийство на Щучьем озере. (Продолжение. Начало в номерах за 20, 27 сентября). Особливо были заполнены городские питейные заведения по зимам, когда большинство мужиков, промышляющих рыболовством да перевозами, оставались не у дел. А и чем, собственно, было заниматься по зимам, когда до Васильево можно было добраться пешком, а рыбы, добытой за лето, было у всех навалом? Сети вязать? Ну и вязали. Так ведь сие занятие нудное, муторное, навевающее скуку, а первейшее от нее лекарство - водка. Большим любителем выпить был и отец Якима, Архип Конюхов. И когда было Якиму годов около шести, пошел как-то летом отец сети ставить на Волгу. Опосля выпили с мужиками, как водится, а на обратном пути выпал Архип из лодки пьяный, да и утоп. А через год вдогонку, боясь, видно, чтобы не ушел на том свете муженек шибко далеко, пошла следом и мать Якима, и остался он с годовалой сестренкой Анькой вдвоем. Скоро Аньку забрали в Петропавловку, сельцо-слободу на правом берегу Свияги-реки - нашлась там какая-то дальняя родня, а Якима свезли на Казань в приют детский. Два года прожил в приюте Яким. А затем случилась в приюте драка, и воспитанники, выгораживая зачинщика, коего боялись как огня, показали на него, Якима: он-де первый полез драться, с него и спрос. В "темной", куда его определили в качестве наказания, Яким просидел на хлебе и воде два дня, а когда вышел, то решил восстановить справедливость: избил одного за другим всех доносчиков, его оговоривших, и сбежал из приюта. С неделю болтался он на Сенном базаре, голодал, случалось поворовывал и дважды был бит в кровь базарными торговками, поймавшими его на воровстве. Ночевал он на постоялом дворе Апанаевых, что находился близ базара на улице Сенной; его не гнали, и он, как бы в оплату за ночлег, носил на кухню воду и помогал ставить самовары для постояльцев. Однажды буфетчик попросил его снести пару чая на второй этаж - не было свободных рук, - где несколько комнат имели подобие гостиничных нумеров. А что делать - эпоха постоялых дворов была на излете, на Казани появились уже "отели" - один такой был на Воскресенской в бывшем доме Акчурина через проулок от Александровского пассажа и носил гордое название "Франция" - и приходилось, хошь не хошь, поспевать за временем. Якимко взял поднос, розетку с вишневым вареньем - постоялец потребовал именно его, пару чая и, как заправский половой - с перекинутой через руку салфеткой, поднялся по скрипучим древним ступеням на второй этаж и постучал в дверь. - Войдите, - глухо донеслось из-за двери. Якимко толкнул ногой толстую дубовую дверь и вошел в номер, удивившись и едва не выронив поднос: постояльцем оказалась молодая женщина лет двадцати пяти, весьма миловидная и веселая. В номере пахло папиросным дымом и чем-то сладковатым, напоминающим запах сирени. - Ну входи, что же ты застыл на пороге, - сказала она приятным голосом. - А то чай твой простынет. Якимко вошел, поставил поднос на стол и аккуратно положил рядом салфетку. - Кушать подано-с, - почти выдавил он фразу, что слышал однажды в трактире на углу Большой Проломной и Гостинодворской улиц, куда его как-то посылал буфетчик. Голос его стал вдруг каким-то чужим. И страшно не хотелось уходить. - Ты хозяйский сынок? - спросила женщина, разглядывая Якима. - Хотя нет, - тут же ответила она сама себе. - Ты же явный русак. Тогда чей ты? - Ничей, - тихо ответил Якимко. - Ну как ничей, все дети чьи-то. - А я ничей. Из приюта я... - А где отец, мать? - Померли оне, - сказал еще тише Якимко, и ему захотелось вдруг уткнуться этой доброй женщине под мышку и заплакать. Он даже сделал к ней шаг, но остановился, глядя себе под ноги. - Ах ты сирота, сирота, - подошла к нему женщина. - Я вот тоже сирота, одна на всем белом свете. - Она положила ему на вихры мягкую руку. - Я знаю, что это - быть сиротой. Якимко всхлипнул. Слезы душили его, и женская рука, гладящая голову, казалась родной, будто рука матери. - Хочешь чаю? - мягко спросила женщина. Якимко молча кивнул. - Ну, тогда садись, будем пить вместе. Она подошла к буфету, достала еще чашку с треснутым блюдцем и поставила на стол. - Ну, садись. А потом они пили чай с вишневым вареньем и сушками, и Якимке было тепло и покойно, как никогда. Может, так тепло и покойно было только дома, в Свияжске, но Якимко не помнил дома, да и образ матери был как в тумане: руки, ноги, фигура, а лица не разобрать. - Тебя звать-то как? - спросила после чая женщина, закурив папиросу. - Якимкой, - отогнав ладонью дымное облачко, ответил он. - А вас? - Авдотьей, - сказала женщина. - Мама меня Дуняшей звала. Она задумалась. Якимко посмотрел на ее небедный костюм городской дамы, чистые, холеные руки с аккуратно подрезанными ногтями. - А пошто вы здесь остановились? Есть места много лучше. Вот тут, совсем рядом, на углу с Евангелистовской нумера "Булгар". Недорогие, сказывают... - Да я знаю, - ответила Дуняша, выпустив аккуратное колечко дыма. - Только там паспорт требуют, а у меня нету... - У меня тоже нету, - серьезно ответил Якимко и замолчал. Какое-то время они просидели молча, думая каждый о своем. Дуняша время от времени поглядывала на мальчишку - похоже, ее мысли были связаны с ним. Якимко же сидел, уперев взгляд в пустую чашку с цветочками и золотой каймой по краю. - Ты, небось, воруешь? - спросила вдруг Дуняша, затушив по-мужски папиросу. - Скажи, не таись от меня. - Было пару раз, - неожиданно для себя признался Якимко. - Пару раз - это сколько, десять-двадцать? - улыбнулась Дуняша. - Ну, раз пять, чай, было, - протянул он. - А чо? - Да ничо,- передразнила его женщина. - А сколь раз попадался, больше половины или меньше? - Ме-еньше, - улыбнулся Якимко и посмотрел Дуняше в глаза, - два раза только. - Это хорошо, - без улыбки произнесла она и придвинулась поближе. - А хочешь мне помогать? Якимко согласился сразу. С Дуняшей, решил он, хоть в огонь, хоть в воду. А помогание его состояло в том, что должен он был незаметно сопровождать Дуняшу во все места, куда она будет ходить. Места же это были все людные: магазины, фойе театров, центральные улицы города в дни воскресные и праздные, кафетерии и кондитерские, сады и парки в дни гуляний, церкви, пристани, базары и рынки. Потому как была Дуняша карманной воровкой крепкой квалификации, а при сей специальности лучше всего работать в толпе. А помощник был ей нужен, чтобы передать ему, например, украденный бумажник, часы, браслет, словом, любую крупную, да и мелкую вещь, дабы не иметь ее при себе. А ну как хватится господин своего бумажника, а бумажника-то и нет уже, а рядом с господином она, Дуняша. Господин кричит "караул", хватает Дуняшу за руку, подходят легавые - в чем дело? Господин им: так, мол, и так, был только что бумажник - и нету, а рядом кроме сей дамы - и на Дуняшу кивок - и не было никого так близко. Значит, украла она. А при Дуняше уже и нет ничего, и спрятать негде, и румянец негодования на щеках, а когда надо - то и слезы обиды. И посрамлен бывший владелец вещи - небось, потерял где, а теперь на добрых людей кидаетесь? - и принесены извинения барышне, коей нанесли обиду неправедным подозрением. И - адью, растяпа, ура - ловким рукам. А руки, действительно, были ловкие. Дуняша, похоже, была прирожденной карманницей: указательные и средние пальцы ее рук были весьма длиннее остальных, и в своей работе она чаще всего использовала воровской прием "ножницы", захватывая именно этими пальчиками интересующее ее содержимое карманов. А еще нужен был ей помощник, дабы следил, нет ли поблизости полицейских, и при их приближении дал знать условленным заранее знаком. Первым "делом", сработанным Якимкой и Дуняшей вместе, была кража в магазине верхней одежды в Александровском пассаже. Дуняша в облике модистки - летнем "дипломате" с легким кружевным шарфиком на шее, шляпке, неизвестно как державшейся на самой маковке головы, и шляпной коробкой в одной руке, проходя мимо одного плотного господина при усах и бакенбардах, "нечаянно" зацепилась концом кружевного шарфика за пуговицу его верхнего платья. Тот долго освобождался от неприличной близости с незнакомой дамой, пытаясь толстыми пальцами высвободить пуговицу из кружева шарфа. Наконец это ему удалось, и он, извинившись за причиненные неудобства, ретировался. А в руках Дуняши остались его золотые запонки и галстучная, золотая же, булавка с изумрудным глазком посередине. Подозвав взглядом Якимку - тот был аккуратно подстрижен и имел на себе летний фланелевый костюм с брючками чуть ниже колен, гетры и сандалии из телячьей кожи, - она передала ему добычу и, прищурившись, посмотрела прямо в глаза, сказав, почти не шевеля губами: - Смотри, Яким, будь умницей, не глупи. Якимко спрятал запонки и булавку в карман брюк и медленно, разглядывая зеркальные витрины магазинов пассажа, будто собирался что-то прикупить себе в гардероб, пошел за Дуняшей, придерживаясь дистанции в пять шагов. Чувствовал он себя в барском одеянии превосходно: Дуняша, купив на второй день знакомства все, что было теперь на нем, заставила ходить его в том одеянии целых три дня, не раздеваясь - разве только на ночь, дабы скорее привыкнуть. И когда Якимко перестал ежиться и чесаться от непривычной одежды, она взяла его на дело. В этот день Якимко принял из рук Дуняши толстый кошель с серебром, позолоченный портсигар с дарственной надписью: "Виктору Павловичу Соймонову в день двадцатилетия его беспорочной службы на поприще народного просвещения от друзей и коллег" и часы в форме луковицы на длинной золотой цепочке. - Хватит на сегодня, - сказала Дуняша, передавая неуловимым движением часы Якимке. - А то жадность фраера сгубила, знаешь? Дома, на постоялом дворе - Якимко жил теперь вполне законно, платя за ночлег денежку, - он долго играл этими часами, открывая и закрывая крышку, и всегда, когда крышка открывалась, какой-то крохотный органчик внутри часов начинал наигрывать неизвестную мелодию, затем еще одну и еще. - Что, нравятся часики? - спросила Дуняша, разложив добычу на две кучки. - Ага, - ответил Якимко, водя пальцем по корпусу часов. - Ну так возьми себе, - сказала она и засмеялась, глядя на кучки добра. - Смотри сюда. Видишь, - указала она на одну из кучек. - Это твоя доля. Завтра я поменяю ее на деньги - купишь все, что пожелаешь. Только я советую тебе все не тратить. Запас карман не тянет, знаешь? Она вдруг снова, с прищуром, посмотрела на Якима: - А ты умница. - Почему это? - не понял Якимко. - Что не сбежал от меня, не забрал все себе. - А что бы я с этим добром-то делал? - рассудительно сказал Якимко. - В Казани я никого не знаю, продать бы не смог, отобрали бы у меня все али хуже того - заарестовали... - Вот и я говорю: умница. Поутру дня следующего они пошли сдавать добычу, кроме денег, конечно. Пересекли Московскую улицу с рельсами конки; по Второму мосту, зовущемуся также Сенным, вышли на Левобулачную, прошли ее и мясные ряды купцов Резановых и вышли на Большую Проломную. Здесь, свернув налево и пройдя квартал, Дуняша остановилась у трехэтажного дома с проездной аркой, слева от которой была прибита к стенам дома вывеска с надписью "Часовых дел мастер Франц Полек". Ниже и чуть мельче на вывеске была еще одна надпись: "Починка и ремонт часов всех марок". Франц Полек, настоящее имя, отчество и фамилия коего были Сруль Аронович Хнобель, в смутные времена эсеро-анархистского террора был "техником" летучего отряда анархисто-террористо-коммунисто-синдикалистов. Он родился в городе Лоеве в мещанской семье, окончил хедер почтенного меламеда Гершки Наркойфа, и усиленное чтение огромного количества освободительных копеечных брошюр в красных обложках, содержание коих он нимало не понимал, дало ему право считать себя сознательным пролетарием, который должен "соединиться". Он и соединился с двумя такими же "пролетариями", и в один прекрасный вечер соединившиеся пролетарии создали "боевой летучий отряд". Поскольку Хнобель был избран в отряде на должность "техника", ему было поручено изготовление отрядной печати, кою он и изготовил из каучука, в центре вырезав череп, а под ним крест-накрест кинжал и браунинг. Вначале отряд писал письма с требованиями к "буржуям", чтобы те приносили по 50 рублей в условленные места. Печать, скрепляющая письма, имела действие: кое-кто из слабонервных имущих требуемые деньги отдавал. Потом пошли письма с требованиями "положить под камень у такой-то дороги" уже 100 рублей. А затем отряд решился на "экспроприацию". Постановлено было конфисковать наличность одной мелочной лавки на конце города, которая, по словам другого соединившегося пролетария, портного Михеля Гроссблядта, весьма бойко торговала. Третий "пролетарий", только-только окончивший начальное училище, из молодых да ранних, по кличке "товарищ Ицек", добыл где-то списанный револьвер, и в означенный вечер все трое - один с кинжалом, другой с револьвером, а третий с завернутым в бумагу камнем, изображающим бомбу, - пришли в лавку в тот самый момент, когда хозяин считал выручку. "Товарищ Ицек" в приставной бороде и усах произнес фальшивым басом сакраментальную в подобных случаях фразу - "руки вверх". Однако лавочник руки не поднял и совершенно неожиданно выхватил из-под прилавка револьвер и уложил наповал и "товарища Ицека", и пролетария-портного Гроссблядта. На Сруле револьвер дал осечку, и тот успел выбежать из лавки до следующего выстрела. В тот же вечер резко обуржуазившийся Хнобель, ибо вся отрядная касса принадлежала теперь ему одному, покинул город; на ближайшем базаре уже верст за сто от Лоева "нанял" одного крестьянина по имени Франц Полек, якобы на работу, предложив явиться ему назавтра по вымышленному адресу, дал полтинник задатку, забрал себе, как и положено, паспорт нового "работника", и был таков. И вот теперь он честно трудился на ниве "починки и ремонта часов всех марок" и нечестно - чтоб не было так скучно жить - скупал ворованное ценное имущество и давал взаймы деньги под бешеные проценты иноверцам. Впрочем, ростовщичество он не считал деянием противозаконным. Тора это делать разрешала, Библия не запрещала, а что до Корана, накладывающего вето на сие лихоимство, - так ведь не мусульманин же он... Оставив Якима на улице, Дуняша толкнула входную дверь мастерской, и зазвеневший колокольчик известил хозяина о прибытии клиента. Скоро она вышла, зло сверкая глазами и негодуя - часовщик, кажется, не дал и половины стоимости "наработанного" ею и Якимкой, затем успокоилась: худо-бедно, а крохотный ридикюль ее был до отказа забит кредитками. Они "работали" так четыре года. Бывало всякое, а однажды они "обули" какого-то молодого купчика аж на полторы тысячи рублей, после чего месяц "отдыхали" на снятой даче на Горках, не отказывая себе ни в чем. Один-два раза в полгода Дуняша впадала в "русскую болезнь" - находило на нее что-то такое, с чем она не могла справиться - и каждый день посылала Якимку за водкой, а бывало, и не по разу на дню. А когда запой затягивался и Якимко сопротивлялся и отказывался идти, кидалась в него чем придется, страшно ругаясь, умоляла и выпрашивала, падая перед ним на колени. Якимко слез ее вынести не мог, уходил и возвращался с очередной бутылкой. А затем, дней через десять, начинался, как говорила сама Дуняша, "отходняк". Ее организм уже не мог принимать водку и вино, она блевала в поставленное Якимкой у ее изголовья ведро, страшно при этом мучаясь. После запоя она отлеживалась дня три, и Якимко на первый день поил ее куриным бульоном, на второй - давал ей немного рыбы или мяса, а на третий она вставала сама, почти без перерыва ела все, что попадало съестного под руки, и потихоньку приводила себя в порядок. Вечером она шла в баню и возвращалась уже прежней Дуняшей, симпатичной и веселой. (Продолжение следует.). Леонид Девятых. |
||||||||||||||||
